Серые короли_1 (второе продолжение)

Глава третья. КАЛЕЙДОСКОП

                                                  I.

          Так началась моя двойная жизнь . Я вставал в четыре, в половине пятого садился в метро; без четверти шесть выезжал из гаража и включался в утреннюю гонку.

          Моя смена кончалась в три пополудни, домой  я возвращался к пяти, что — то ел, ложился на диван слипающимися газами начинал готовиться к учёбе. Когда же глаза совсем слипались, я садился к письменному столу. Потому, что помнил: ровно в девять сорок пять утра каждую среду и пятницу я опять должен войти в аудиторию, закрыть за собой дверь; и я останусь один на один со студентами.

          В последние недели я почувствовал себя куда как лучше, и на душе у меня становилось легче, когда на рассвете мой серый аппарат по Автозаводскому мосту въезжает в центр Москвы, где меня неизменно встречает её живой символ – всегда весёлая, вечно пьяненькая «регулировщица».

          В одной руке у неё авоська с бутылками, другой – она четко распоряжается потоками машин. «Стоп!» — показывает она, когда загорается красный свет, и энергично машет – езжай! езжай! – когда загорается зелёный. Весело же ей оттого, что машины её «слушаются»…

          Как бы рано ни начинал я работать, она уже на своём посту. Наверное, где – нибудь здесь, под мостом бездомная эта пьянчуга и ночует. Но даже в дождь, промокшая, смахнёт рукавом струйки воды с лица, приложится к горлышку самого дешёвого пойла и опять – за «работу»!

          Колонна на мосту, стоп!

          Колонна по Варшавке, марш!

          Белокурая, молодая, она всегда улыбается, ей всегда хорошо! По моему, эта бездомная,  да  ещё я – самые счастливые люди во всей Москве…

                                                        II.

          Выполняя главную заповедь господина Фомича – московский таксист всегда в движении! – я, съехав с моста, гоню сколько есть духу, на север в район тихого центра, пока не выхватываю пассажира. Уже вполне овладев этим манёвром, однажды, разнообразия ради, повернул я на юг, проехал с километр сквозь тишину безлюдных пока улиц-ущелий и стал петлять, петлять, пока вдруг не наткнулся на длинную, серо – жёлтую змею, голова которой лежала у подъезда гостиницы «Салют»      

          Что делают здесь водители всех этих машин с выключенными моторами? Почему они не участвуют в утренней гонке?…

          Я остановился, и в ту же минуту вращающаяся дверь вытолкнула наружу стандартного постояльца приличной гостиницы: светлый плащ  с «дипломатом» в руке.

          Светлый плащ оглянулся по сторонам, вдохнул полной грудью пропитанный автомобильной гарью воздух Ленинского проспекта и, взглянув на часы, направился к выстроившимся у подъезда такси.

          Водитель первой машины полулежал на капоте своей «Волги», опираясь щекой о выгнутую лебедем кисть. Заметив приближающегося клиента, он драматическим жестом отгородился от каких бы то ни было просьб:

          -Я  н и к у д а  не еду. Я отдыхаю…

          -Моя машина занята, — сказал другой, смуглый водила, на голове у которого красовалась огромная кепка.   

          Когда я подъехал поближе, светлый плащ упрашивал следующего таксиста:

          -Пожалуйста, отвезите меня на автостанцию. Я так спешу, я был бы Вам так признателен…

          -Нет: мы обслуживаем только иностранных туристов.

          Отверженный уже тремя водилами, пассажир с нервическим смешком в голосе обратился ко мне:

          -А ты, интересно, кого обслуживаешь?

          -Всех, — кротко сказал я.

III

          На автостанции «Каширская» четверо подростков кавказцев поджидали такси, чтобы  ехать в «Салют». Сошедшие с ночного автобуса выглядели сонными, помятыми , но она – худющая, большеротая, казалось,  только закончила собираться на бал. И блузка на ней – ослепительная, и юбчонка – невероятно пышная, и вся жизнь вокруг – праздник!  

          Хотя подружки на неё косились, к вещам, которые все укладывали в багажник, принцесса эта не притронулась, забралась на переднее сиденье и, даже сидя – «танцует»! И плечи её движутся, и руки движутся: «Ну-ка, где тут у тебя радио?»

          Чтобы не выглядеть круглым дураком (невозможно было ею не любоваться), напускаю на себя мрачность:

          -Не бывает, — говорю, — в гаражных машинах радио.

          -Как же ты живёшь без музыки?

          Девчонки на неё откровенно злятся, а парни – не сводят глаз:

          -А в какую дискотеку ты ходишь?

          -Водилы не шастают по дискотекам, — цежу сквозь свои ненадёжные зубы: — мы много работаем…

          Бесенята в глазах исчезли и, подавляя нарочитый зевок, она уже совершенно другим тоном, как бы засыпая от невыносимой скуки, которую я на неё навеял, переключается на ту  е д и н с т в е н н у ю  тему, которую зануда таксист способен поддержать в разговоре:

          -Ну, как поживает Алиса?

          -Что ещё за «Алиса»?

          -Твоя жена!

          И будто я уже ответил про жену:

          -Как детишки?

          -Тихий ужас! – говорю. – Можешь себе представить: примерно такие, как ты.  

          Рот до ушей, довольна!                                                                                                       

          С трудом, по по слогам читает по именной карточке:

          -Ан-д-рей? Это имя или фамилия?

          -Имя.

          -Красивое… Терпеть не могу наши имена, всех этих Асланов, Эмиков, Хасанов, Абузайдов. Надоели! – Зыркнула в зеркало заднего вида, проверяя реакцию мальчишек и опять ёрзает: что бы ещё придумать?

          -Ты из России? Откуда?

          -Из Самары, это на Волге.

          -Русский?

          -Ага…

          — Слушай, а там в России, живут одни только русские?

          Я подавился воздухом.

          -Дарагой! – всполошились мальчишки. – Она ничего такого не хотела сказать!

          -В прошлый раз, когда мы были в Москве, нас вёз из аэропорта еврей из России…

          Поняв, что надо мной не смеются, я отвечаю примирительным тоном:

          -Не знаю… 

IV

          Серо-жёлтая очередь машин за время моего отсутствия не сдвинулась с места. На капоте первого аппарата в той же томной позе возлежал все тот же таксист. Двое других: смуглый водитель в большой кепке и тщедушный, маленький, с остриженной ёжиком седой головой курили, прислонившись к стене. Перед ним стояли две пожилые дамы и почтительно слушали:

          -Все эти машины возле гостиницы вызваны по специальным заказам, — растолковывал провинциалкам московские порядки водила в кепке. – Вон там, на углу, — он указал пальцем, — нужно ловить такси.

          Дамы поблагодарили доброхота за разъяснения и, понурясь, побрели на угол…

          -Почему ты не хочешь  отвезти их туда, куда им нужно? – спросил я.

          -Потому, что я жду уже больше часу! – с раздражением отвечал мне таксист.

          -Ждёшь – чего?

          Но на этот вопрос ответа не последовало… К подъезду гостиницы подкатила «Волга»- фургон, и рослый (sic!) якут в огненно- красной рубашке и небесно голубых отутюженных брюках (именно брюках, а не в джинсах) принялся вместе со швейцаром разгружать чемоданы. Пассажир, сутулый хасид, расплатился и засеменил к входу.                     

          Проводив его взглядом, якут ссутулился, покрутил возле копченых своих щёк указательными пальцами: будто наматывал на них локоны волос, и у него — выросли невидимые пейсы!… В руках у него появилась зелёная бумажка, и он изобразил целую пантомиму: «Как жадный еврей расплачивался с таксистом». Единственная сложенная пополам купюра, которую он всё пересчитывал и пересчитывал без конца, превратилась в пухлую пачку; еврей пугался тянувшихся к нему чужих наглых рук, защищал от них своё богатство, — прохожие останавливались и смеялись, так это было талантливо! А «еврей» между тем всё скаредничал, торговался, страдал, так больно ему было расставаться с деньгами, и, наконец, оторвав их от себя, словно часть души, уплатил самому себе и снова стал самим собой – завоевателем Москвы, якутом – таксистом!

          Якут поднял над головой – чтоб все видели! – зелёную ассигнацию, звонко чмокнул изображённого на ней президента Джексона и провозгласил на весь Ленинский проспект, почему он покинул свой чудесный остров в Тихом океане и оказался здесь, в Белокаменной:

          -I LOVE MONEY!

          Насладившись эффектом, паяц вскочил в аппарат и, лихо отогнав его задним ходом в конец квартала, пристроился в конце очереди. То ли с грустью, то ли с завистью водитель в кепке подвёл итог:

          -«Домодедово»!…

          -Чем вы все здесь, под гостиницей, занимаетесь? – спросил я, обращаясь к Кепке и Ёжику, но они промолчали.

          -А вот это уже свинство! Что за манера: не отвечать, когда к вам обращаются! – возмутился я и вздрогнул, услышав характерную скрипучую речь:   

          -Если ты хател со мной пагаварит, зачем ты гавариш по русский?

          Теперь, по акценту его речи, я догадался, что он – из Грузии и что на нём типичная грузинская кепка:

          -Ты грузин?

          -Я еврей.

          -Он думает, что он очень похож на москвича, — иронически заметил в мой адрес, развалившийся на капоте таксист, и по его  характерному говору было ясно, что он одессит.

          -Чего вы пристали к человеку? – заступился за меня Ёжик – стопроцентный москвич.

          -Поц! – рявкнул кто-то у меня за спиной. Позади стоял якут в голубых брюках наверное у меня был очень уж глупый вид, потому, что все засмеялись.

          Якут хлопнул меня по плечу и, как бы представляя меня моим же соотечественникам, перевёл ругательство с идиш:

          -Русски-уй!

          Его успех нарастал.

          -Дитынах! – закричал якут, а русские уже прямо таки корчились от хохота.

          Не успел стихнуть смех, как вспыхнула ссора: одессит и грузин не могли поделить славы; каждый с пеной у рта доказывал, что именно он обучил двухметрового аборигена с Алеутских островов ругательствам.

          -Ниумны чаловэк, — доверительно пожаловался мне грузин. – Когда я начал учить эту обезьяну, он ещё сидел в своей Одессе.

          -Ясное дело, — сказал я, — товарищ приехал на всё готовенькое.

          Грузин степенно кивнул.

          Вращающаяся дверь вытолкнула на волю прибалтийскую девушку с портпледом. Швейцар ловко отнял портплед, о чем-то спросил девушку и объявил:

          -Первая машина!

          Водитель поднялся с капота (он оказался высоченного роста), сделал «потягусеньки» попытался сунуть швейцару доллар. Но швейцар отстранил – отстранил руку дающего, и печать обиды проступила на его надменном лице. Однако долговязый водила отнюдь не смутился, а наоборот, явно чему-то обрадовался и достал ещё один доллар… Увозившая девушку серая «Волга» исчезла за углом; Ёжик проводил её печальным взглядом:

          -«Домодедово»!…

          -Зачем он дал швейцару деньги? – спросил я, но грузин в кепке ответил так, будто не расслышал вопроса:

          -Теперь я первый. Поставь свою колымагу впереди моей…

          Пелена загадочности окутывала всё происходившее перед входом в гостиничный комплекс «Салют».

          -А разве ты не возьмёшь следующую работу? – не унимался я.

          -Пасмотрым, — многозначительно сказал грузин…

V

          Мне было досадно, что мои новые знакомые, такие же эмигранты, хитрят со мной, превращая какую-то ерунду в «профессиональную тайну». Но их поведение было, скорей, смешным, чем обидным. Ведь не собирался я становиться одним из них: «жуком», «шефом», который каждого встречного обведёт вокруг пальца. Мне и не нужно знать их «секретов»; пусть я заработаю меньше, помучаюсь лишний месяц – что за беда?

          Между тем уроженец Тихоокеанского севера ни секунды не стоял на месте. Сейчас он играл в баскетбол. Все прохожие были его противниками! Он вёл невидимый мяч низко и стремительно по краю тротуара, обыграл милицейский патруль, обошел двух обнимающихся на ходу лесбиянок, резко сместился на край, обвёл меня, чуть не наскочив на мамашу с детской коляской, и тройным прыжком вышел к щиту…

          -Этот дурак может цели ден так бэгат, — сказал грузин и окликнул якута: — Эй!

          Якут подошел.

          -Павтари! – грузин по слогам – разжевал и в рот положил – произнёс ещё не изученный бранный перл.

          -Боб! – старательно выговаривал копченый.

          -Скажи хорошо! – добивался грузин безупречности произношения.

          -Боб-тую-мьят!

          Получалось, по-моему, совсем не плохо, но педагог был чересчур требователен и нетерпелив. «Глупый» — срамил он ученика.

          -Что ты от него хочешь? – сказал Ёжик: — он же только вчера слез с дерева.

          Из дверей гостиницы выкатилась на тротуар тележка с чемоданами, и следом за нею, показались пассажиры.

          -Японцы! – ахнул Ёжик. – Сколько их?

          -Шестеро! – заговорщицки, углом рта обронил швейцар.

          Грузин крякнул от удовольствия и открыл багажник.

          -Как ты их втиснешь в «Волгу», — зашептал Ёжик — багаж и шесть  человек?

          -Хот дэсят! – сказал грузин. — Пакажу ым Цусыму!

          Ёжик заметался, разрываясь между японцами, которым он улыбался, чемоданами, которым он не мог не улыбаться, и швейцаром, которого умолял: — Две машины! Скажи им нужно  д в е  машины!..

          Незаметно выруливший из бездонных глубин гостиничного двора аппарат подлетел к подъезду, и в следующий миг между грузином и чемоданами возникла могучая фигура якута; он что-то задумал и был полон решимости.

          -Маней! – приказал водила японцам, и один из них простодушно раскрыл бумажник, украшенный  фотографией обнажённой японки с огненно-покорным взглядом. Копчёный «шеф» деликатно дотронулся до купюр и вытащил за уголок пятёрку:

          -Это чаевые, — жестами и мимикой объяснил он пассажиру. – Хорошие японцы платят швейцару чаевые, а хороший швейцар за это вызывает – большое такси!      

          Сенька! – кивнул японец, а уроженец Севера, одарив чужими деньгами швейцара, приобрёл в его лице – союзника.

          -Им нужен фургон, — сказал таксистам швейцар.

          -Что эти сволочи делают?! – отчаянно завопил Ёжик, пытаясь протиснуться в центр группы, но северянин лишь откинул свой атлетический корпус назад, и Ёжик уже хрипел: каменная спина вдавила его в корпус машины.

          Японцы стояли испуганные, побледневшие, они наверняка сбежали бы, но подкупленный могучим северянином швейцар уже грузил чемоданы в его аппарат!… Грузин безнадёжно махнул рукой и, чуть не плача от обиды и злости, сказал якуту все русские слова, которым так старательно его обучал…

          Якут же освободил присмиревшего, изрядно помятого Ёжика и вытащил из японского бумажника все остальные, сколько там было, доллары. Однако, завладев деньгами, он попытался придать видимость законности своим действиям и пересчитал купюры: семь десятидолларовых бумажек.

          -Твел-Долла-Линч! – непринуждённо, как само собой разумеющееся, пояснил водила японцам. Пусть джентльмены ничего такого не думают, он лишнего с них не берёт. С шестерых пассажиров таксисту полагается не семьдесят, а  с е м ь д е с я т  д в а  доллара; но эту мелочь он уступает потому, что японцы – хорошие люди.

          Островитянин спрятал конфискованные доллары и вернул владельцу бумажник.

          -Многовато ты с них слупил, — заметил таксисту швейцар.

          -ТВЕЛ-ДОЛЛА-ЛИНЧ! – зарычал островитянин, и, переговаривающиеся на своём языке японцы умолкли, поняв, что у этого страшного копчёного человека есть свои, святые убеждения, за которые он готов – на всё! Но тут вперёд выступил самый маленький и смелый японец. Он тоже боялся якута, но чувство логики было в нём сильнее, чем чувство страха:

          «Вай»?! – пискнул потомок самураев, бесстрашно наступая на копченого верзилу и, обличая его, даже вытянул вперёд указательный пальчик: из «Домодедово» в город —  д в а д ц а т ь  долларов, из города в «Домодедово» —  с е м ь д е с я т  ?  «Вай!?»  Он должен был знать —  п о ч е м у ? 

          -Потому, что мы поедем по Экспресс-шоссе! – не моргнув глазом отвечал водила.

          -Сенькаберимяч! – пропищал японец – вполне удовлетворённый таким объяснением, а пятеро его спутников дружно принялись кланяться: и швейцару с галунами, и фургону, и всему гостеприимному гостиничному комплексу «Салют». Упал невидимый занавес, картина кончилась, и на сцене появились новые чемоданы…   

VI

          Грузин и Ёжик оживлённо обсуждали план мести грязному северянину, внаглую захватившему безответных японцев, что, как мне показалось, вообще не заметили эти, вновь возникшие перед входом в гостиницу, а швейцар распахнул дверцу  м о е г о  такси… Где-то глубоко-глубоко в  потёмках сознания зашевелился незнакомый мне прежде азарт: а вдруг под шумок, — чем чёрт не шутит? – и я получу «Домодедово».

          Две старухи в голубых париках чинно уселись; я ждал, затаив дыхание…

          -Речной вокзал!                                                                                     

          Но ни разочарования, ни ощущения проигрыша не было: чем поездка к Речному вокзалу хуже поездки в аэропорт? Мне всё интересно. Может там, у причала, стоит сейчас теплоход из дома?

          Любопытство моё было вознаграждено с лихвой: мне впервые открылось мрачное чудо Москвы.

          Даже если бы прежде, до этой поездки я прошел бы пешком эти же самые кварталы от Ленинского проспекта до восточного берега Химкинского водохранилища, впечатление не было бы такой степени поразительным. Потому что прогулка занимает часа полтора, а поездка пятнадцать минут…

           Бриллиантовые кварталы Садового кольца, оккупированные ювелирами, выставившими на витринах груды золота и самоцветов сменили сверкающие на солнце небоскрёбы Нового Арбата, за ними проследовали театры на Пушкинской площади; появились патрули проституток, ночные клубы с крестами на вывесках и притоны, где за десять долларов, как обещали зазывалы, можно испытать «неземное блаженство», мы уже двигались среди домов с заколоченными фанерой окнами, кое-где виднелись руины, словно после бомбёжки; исчезли славянские лица…

          Но вот – яркая, эффектная девушка. Стоя посреди тротуара, она расстёгивает блузку, затем поднимает нарядную юбку и, присев на корточки, справляет нужду. Вокруг неё суетятся двое: один с камерой, другой – с отражателем. В неустанном творческом поиске рождается обложка или вкладка для иллюстрированного журнала…

          Исчезли притоны, впереди лишь разбитая эстакада Ленинградки и мачты теплоходов, которые зовёт поднявшийся шпиль Северного речного вокзала… Не успел я рассмотреть памятник сталинской архитектуры, как в машину прыгнул азиат в кожаной куртке, надетой на голое, разрисованное татуировками тело. Меня он называл «ага», спросил разрешения закурить и салон наполнился едким запахом марихуаны. В этом чаду я увидел  о б р а т н у ю  панораму – возрождения Москвы : из района трущоб мы возвращались к великолепию центра. Уже после Сокола прямо перед капотом аппарата из людского водоворота вынырнула стриженная под мальчишку девица: льняные волосы и потёртые джинсы. Накурилась, наверно, до одури: машет мне, не видит, что в сарае пассажир. А может именно потому и лезет в аппарат, что там клиент! Нахальная такая малолетка-проститутка. Я уже неплохо различаю обитателей столицы, поднаторел… Показываю, что, мол, занят, но «ага» опустил стекло и зовёт:

          -Садись, садись! – и она уже на заднем сиденье.

          -К сожалению, девушка, я не имею права брать второго пассажира, пока не отвезу первого.

          -Но я опаздываю!  

          -Куда? – в короткое это слово я уж постарался влить весь сарказм, отпущенный мне природой. История не нравится мне чрезвычайно. Не хочу я, чтоб они оставались на заднем сиденье! За спиной гудят машины, я не трогаюсь с места:

          -Девушка, выходите.

          -Эй, водила, кончай комедию! – азиат выходит, громко хлопнув дверцей.

          -А деньги?! Выскакиваю я вслед за ним. Ну что мне делать? Догонять этого хама, а машину бросить — поперёк дороги? Водители, матюкаясь, объезжают мою «Волгу»…

          -Он оставил деньги! – кричит через окно проститутка.

          Когда я возвращаюсь, она указывает на скомканные купюры на переднем сиденье и, как ни в чем ни бывало, спрашивает:

          -К десяти часам в Университет успеем?

          -Сейчас уже пять минут одиннадцатого…

          Злюсь я ещё потому, что не знаю толком, как проехать в Университет по частоколу развязок ленинградского проспекта. Опять придется смотреть карту, спрашивать, переспрашивать… Но, оказывается, что нам нужно всего- на всего повернуть на Беговую, подняться через Новоарбатский мост на Бережковскую набережную и доехать до Аллеи.

          -По аллее я пройду пешком, это рядом, — объясняет мне пассажирка, которая и сама-то в Москве со вчерашнего дня…

          Из Череповца, собирается здесь учиться. На десять ей назначил декан. Но она не очень огорчена тем, что опаздывает. Она всё равно опоздала – на несколько месяцев. Главное, что в свои семнадцать лет она твёрдо знает, чего хочет – стать актрисой.

          -Послушай, будущая знаменитость, — говорю я, слегка смущённый  тем, что с первого взгляда пронзаю покамест не каждого пассажира. – Ты хоть понимаешь, кто это был?

          -А кто?

          -Нехороший парень, опасный парень. И особенно – для тебя.

          -Вы говорите это только потому, что он черный!

          -Неправда. Ты видела, как он одет…

          -Он не сделал мне ничего плохого!

          -А может, просто не успел? Он позвал тебя в машину, и ты – села. Он только что курил, — привираю я, — гашиш…

          -В самом деле? – откликается она с неподдельным интересом.

          -Если бы он пригласил тебя в бар…

          -Не надо, пожалуйста, — просит девчушка. Подвинулась ближе, обняла руками спинку переднего сиденья и показывает язык. Я, конечно, растаял.

          -Ох, — говорю, — артистическая ты натура…

          Заметила мою карточку, поинтересовалась, откуда я.

          -Почему вы оттуда уехали? Ведь у вас Волга, горы.

          -А кто рассказывал тебе о Самаре?

          -Учитель истории.

          Воображение моё тотчас рисует: просветлённое лицо, эрудит, умница, кумир старшеклассников…

          -А что ты будешь делать, если тебя не примут в университет?

          -Не знаю. Поживу пока здесь, мне тут нравится…

          -А где ты «поживёшь»?

          -У подруги. У неё комната на Остоженке.

          -И мама разрешит тебе остаться в Москве?

          -Маме теперь не до меня: она ждёт ребёнка, выходит замуж…

          Я заглянул в бездонную голубизну её глаз через зеркало заднего вида, и мне стало не по себе. Если угостить её выпивкой, она  — выпьет, если кокаином – понюхает. Она пойдёт с каждым, кто будет держаться с ней, как товарищ, на равных; и единственное чего не позволяют ей сегодня её убеждения – это мучить животных. Сквозь какие испытания предстоит пройти этой нежной, доверчивой девушке?…

          Но работа в такси не способствует углублённым рассуждениям, это – калейдоскоп. Глянешь в него – открывается яркая, ни на что не похожая картина. Миг спустя, видишь уже другой волшебный орнамент, повертите эту игрушку в руках и скажите, какое изображение оставило след в вашей памяти? Никакое. Запомнилась только феерия… Вот так и в такси. Смена впечатлений происходит при каждом включении счетчика. Не прошло и получаса, как я уже успел подружиться с дюжим альбиносом.

          Сзади раздался какой-то  з в о н  , и новый пассажир, на которого я ещё не успел взглянуть, вскрикнул:

          -У вас тут что-то забыли!..

          Я просунул голову между сидений и увидел промокший, расползающийся бумажный пакет, из которого сочилась – кровь!… Выскакивая из машины, я стукнулся головой о рамку стекла, ойкнул и, придерживая ушибленное место, открыл заднюю дверцу: мой пассажир вытирал окровавленные руки краем оберточной бумаги. На полу лежали бутылка водки и бутылка вина. Из разодранного пакета вываливались ломти мяса…

          -Пакет оставила парочка «голубых»: молодой и моложавый. По дороге в МАИ они целовались, — пожаловался я альбиносу.

          -У нас в Копейске, — сказал альбинос, — они не посмели бы себя так вести!       

          -Придётся возвращаться в МАИ, — с досадой сказал я.

          -И думать не смейте! – прикрикнул на меня пассажир. – У нас в Копейске этих паршивцев вытащили бы из машины посреди улицы и такого духу им дали бы!…

          -С мясом-то что делать? Выбросить?

          -Как можно?! Это же великолепные бифштексы.

          -Всё равно пропадут. Жарища. А мне ещё долго работать. Если хотите – забирайте.

          -Погодите минутку! – и мой пассажир скрылся за дверями продуктового магазина. Что взбрело ему в голову? Какого лешего я должен его ждать? Но альбинос быстро вернулся. Вид у него был озабоченный. Он принёс пустые пакеты, прозрачный кулёк с кубиками льда, споро всё перепаковал и не без торжественности вручил мне аккуратный свёрток:

          -Теперь можете ездить по жаре хоть целый день!

          Нужно ли тратить слова и расписывать, какими задушевными друзьями мы прощались четверть часа спустя?…

          Но едва альбинос растворился в толпе, как счётчик в моей машине снова щёлкнул, картинка в калейдоскопе сменилась, и я опять – подружился. С раввином из Тель-Авива. Он хохотал до слёз, когда я рассказал, как джентельмен – уралец подбил меня присвоить бифштексы и выпивку, чтобы проучить «голубых».

          Отсмеявшись, ребе клацнул замочком старомодного саквояжика, извлёк из него  к и п у  и протянул её мне. В этом сумасшедшем городе, в этом  В а в и л о н е  , иудей, который забывает, что он иудей – плохо кончит… Поняв, что угроза на меня не действует, раввин сделал жалостливое лицо и попросил:

          -Ну что вам стоит? Наденьте хоть на минутку, пока довезёте меня до «Космоса». Ну, доставьте мне такое удовольствие…

          Раввин не мог мною налюбоваться:

          -Если бы вы только знали, как вам к лицу эта кипочка, вы бы никогда её не снимали!

          По дороге в «Космос» мы должны были заехать на Семёновскую улицу: «забрать кое-что» — сказал раввин.

          Как только он ушел, возле моей машины появился какой-то красавчик. Черноглазый брюнетик, набриолиненный, всё на меня посматривает. Я смутился и снял кипу. Но красавчик по-прежнему не сводит с меня глаз. Я тоже стал смотреть на него. Тогда, наконец, он сказал:

          -Мой друг с тобой в «Космос» едет…

          -Ну и что?

          -Ничего. Просто он попросил меня присмотреть за вещами…

          Обидчивый человек по натуре, я почему-то не почувствовал ни малейшей обиды. Может быть, потому, что уже успел отличиться: чужие бутылки так ласково позвякивали у моих ног. Шутки шутками, а пакет тянул долларов на сорок…  Что со мной происходит? Я утрачиваю чувство собственного достоинства? Становлюсь таксистом? «Шефом»?…

          -Хи-хи!

          За спиной раздался короткий смешок. И не просто смешок, а – с переливами, с колокольчиками. Хихикала тётка лет пятидесяти:

          -Хи-хи, я так спешу: сегодня день рождения моей собачки…

          Каким образом она оказалась в машине? Я не слышал, как открывалась дверца.

          -Поедете на Тимирязевскую. Я так замоталась, что и денег с собой не взяла, хи-хи, даже на метро нету…

          Я сразу отрезвел:

          -Без денег я вас не повезу.

          -Ах, какой вы, хи-хи, невозможный. Не волнуйтесь, вам заплатит швейцар. Только, пожалуйста, наконец, поезжайте, а то я явлюсь домой позже гостей. Это будет конфуз, хи-хи, поверните налево…

          -Вы слишком поздно сказали…

          -Неважно, поверните на следующем углу… Пьер так любит общество, друзей, но ещё больше – поверните направо – он любит ходить в банк… Когда я спрашиваю: «Пьер, мы сегодня идём в банк?» он так радуется, а когда приходим, сразу бежит к менеджеру и царапает стол…

          -Какой стол?

          -В котором менеджер держит для Пьера печенье. А я говорю: «Пьер, сегодня мы возьмём  т в о и  деньги…»

          -Хи-хи! – это уже не у неё, а у меня вырвался смешок: — Что-то, не могу я понять, о ком, собственно, вы рассказываете? Пьер это ваш сын или муж у вас такой – со странностями?

          -Пьер – это моя собака, — строго проговорила тётка.

          -Вы хотите сказать, что ваша собака имеет  с в о и  сбережения?

          -У Пьера – текущий счёт…

          -И много на нём денег?

          -Хи-хи, значительно больше, чем на моём, — ответила пассажирка и в подтверждение своих слов протянула мне стандартное, выданное Сити-банком удостоверение личности вкладчика – с фотографией белого пуделя… Весь  ч у д н о й  разговор наш, как понял я в следующую минуту, возник не сам по себе. Это была обкатанная, с отшлифованными репликами юмореска-реприза, специально рассчитанная на то, чтобы  у д и в л я т ь  незнакомых собеседников хозяйки пуделя по кличке Пьер – героя детской телевизионной серии. Пьер снимался в кино много и с неизменным успехом. Он участвовал в много и с неизменным успехом. Он участвовал в четырёх художественных фильмах и в одиннадцати рекламных роликах…

          -Как же Ваш Пьер сделал такую карьеру?

          -Его однажды увидел мой начальник…                    

          -А кто он такой – ваш начальник?

          -Редактор на телевизионном канале.

          -Так Вы работаете на телевидении?

          -Нет, я убираю его квартиру и ухаживаю за тремя его собаками.

          Отработанная реприза иссякла, и диалог заковылял по камушкам моих  расспросов. До того как хозяйка Пьера получила свою нынешнюю должность, квартиру редактора убирала другая женщина.

          -Почему же она ушла?

          -Так получилось…

          -Проворовалась?

          -О нет! Зачем вы так?…

          С предшественницей, ухаживавшей за собаками хозяина, приключилась история совсем иного рода: она влюбилась в обаятельного миллионера. В один прекрасный вечер, редактор, ложась спать, обнаружил у себя под подушкой письмо; прочел, расстроился, и влюблённую служанку – уволили…

          Пассажирка исчезает в подъезде и вскоре возвращается – с деньгами и со старым, больным пуделем на руках. Больше Пьер в кино не снимается; сегодня ему исполнился шестнадцатый год. Обычно пудели не живут так долго. Если приравнять возраст Пьера к человеческому, ему уже более ста лет. Старческие глаза слезятся, изо рта свисает гипертрофированный, почерневший на конце язык…

          Был уже полдень, а выручка моя всё ещё не достигла и двадцати пяти долларов. Чёрт возьми, да я опять ничего не заработал!

VII

          Выбраться из лабиринта, именуемого Садовым и Бульварным кольцом, легко только тому, кто знает этот район. Сворачивая из переулка в переулок, я блуждал в поисках знакомой магистрали и никак не мог отыскать ни Пречистенку, ни Арбат, проходившие где-то совсем рядом, — как вдруг увидел – чемоданы!… Два чёрных и два коричневых…

          Ещё совсем недавно я, в точности как и Вы, не обратил бы никакого внимания  на эти, вполне заурядные чемоданы, стоявшие у обочины тротуара. Но сейчас сердце моё дрогнуло и заныло: с ручек чемоданов свисали блёклые оранжевые бирки с надписью «АЭРОФЛОТ»… Неужели и мой час пробил?…

          Хозяин чемоданов, пригнувшись, спросил через окно:

          -Поедете в «Домодедово»?

          Открывая багажник, я заметил ещё двух пассажирок. Принаряженные тихие девочки стояли чуть в стороне, обнимая своих кукол.

          Отец девочек подавал мне чемодан за чемоданом, а я осторожненько, деланно-равнодушным тоном, чтобы не спугнуть клиента, спросил:

          — Подскажете мне дорогу?

          Он внимательно посмотрел на меня:

          -Я живу в Хабаровске. А вы разве не знаете, где находится аэропорт?

          -Приблизительно, — промямлил я.

          Между тем багажник с  т р е м я чемоданами, которые из-за квадратной формы мы еле втиснули, был уже захлопнут; девочки уже уселись, и призадумавшийся было пассажир – а не поехать ли ему в аэропорт в какой-нибудь другой машине? – всё же не отнял у таксиста выгодный рейс, а великодушно предоставил мне возможность решать самому:

          -У нас есть полтора часа – успеете?

          Кто не рискует, тот не пьёт шампанского!

          -Успеем! – сказал я. – Найдём!

          Кровь стучала в висках. Я услышал, как хлопнула дверца и рванул к перекрёстку… О, как проклинал я теперь своё легкомыслие! Ведь сегодня у «Салюта» можно было подробно расспросить водителей, как проехать из центра в «Домодедово». Но почему именно в «Домодедово», а скажем не на стадион «Сатурн»? Да и пассажиры успели меня избаловать: до сих пор почти каждый из них знал свой маршрут.

          Каким то чудом мой аппарат оказался на Пречистенке, и, как только красный свет преградил мне дорогу, я выскочил из машины и метнулся к остановившемуся рядом такси.

          -Как попасть в «Домодедово»?

          И шофер и две накрашенных пассажирки-торгашки рассмеялись – вот так водила!…

          Ждать, пока они кончат смеяться, времени не было, и я хотел было кинуться к другой серой колымаге, но таксист уже совладал с собой и сказал:

          -Не нервничай, это очень просто. Езжай до Садового, держись правого ряда, поверни направо, сразу в левый ряд и на разворот, проедешь парк и на развязке вверх направо, ещё направо и направо – ты на Люсиновской, там просто, без выкрутасов и – прямо, через туннель у «Ферррейна». Следи за указателями, и приедешь в «Домодедово».  Ты не можешь туда не попасть!

          -Какой милый, — обдавая меня запахом дешевого шампанского, ко мне из сарая  потянулась загорелая наманикюренная рука. – Я провожу тебя и ВСЁ тебе покажу, душка…

Вспыхнул зелёный свет, сзади надрывались гудки, но таксист схватил меня за руку:

-Повтори!

«До Садового и направо, до Садового и направо!» — я гнал машину, слышал за спиной детские голоса, но не оглядывался. Было стыдно встретится глазами с человеком, который доверился мне и теперь наблюдал, как я суматошусь… Голоса девочек звучали тихо-тихо, однако, я уловил, что они повторяют одно и то же: «Папынетупапынету…»

Я прислушался:

-Нашего папы нету…

Я оглянулся, и голова — пошла кругом! На заднем сиденье прижались две перепуганные малышки. На полу болтался  ч е т в ё р т ы й  чемодан; «папы» в машине не было…

Увидев этот проклятый чемодан, я мгновенно понял, что произошло. Отец девочек поставил его в салон и захлопнул дверцу с тем, чтобы обойти «волгу» сзади и сесть с другой стороны, а я в это время нажал на газ…Но как только эта картина прояснилась, другая леденящая мысль залила мозг: ГДЕ?… На какой улице это случилось?… Где я его оставил? Ведь я ничего не помню!…

Девочки были очень напуганы, но, всё же, они не растерялись до такой степени как я .

-Папа остался у бабушкиного дома, — сказала младшая.

У меня, однако, уже не было сил, чтобы попытаться разыскать «бабушкин дом». Я был счастлив, что эти козявки хоть не ревут.

-Дети, — сказал я добрым, как у Волка из «Красной шапочки», голосом: — Сейчас мы поедем в милицию, и нам скажут, где находится бабушкин дом.

-Господин водитель! – сказала старшая, ей было от силы лет пять: — Нам нужно ехать до «Траттории Луи» и свернуть налево. Бабушка живет там.

Я доехал до «Траттории Луи», повернул, и мы увидели папу.

-Папа! Папа! – запищали девчушки…

Что пережил этот человек, когда какой – то подозрительный тип, выдававший себя за таксиста и не знавший дороги в аэропорт, говоривший к тому же не с московским выговором, угнал машину с его крошечными детьми? Как он воспитывал своих малявок? Кто и как воспитывал его самого, если, увидев меня, он не выругался и опять таки не отнял у меня работу… По – видимому, он всё же не ведал, какие ещё страсти ему предстоит принять за свою доброту – на пути от Бульварного кольца к перрону компании «АЭРОФЛОТ» в аэропорту «Домодедово». 

VIII

          Аэропорт «Домодедово»! – половина души, половина жизни московского таксиста, неисчерпаемый колодец фартовых таксистских ассигнаций! Недаром любит матёрый «кочегар» прихвастнуть доскональнейшим знанием «Домодедова»: мол с завязанными глазами проедет он к любому хоть к багажному, хоть к депутатскому, хоть к таможенному отделению на любом перроне, вспомогательные службы которых разбросаны на огромной территории; мол назубок знает он подъездные пути к каждому из отелей, к каждой стоянке или милицейскому посту в аэропорту. Но никакому таксисту не придёт в голову даже вскользь упомянуть, что ему хорошо известен главный авиавокзал. Это уж, наверное, последним дураком надо быть, чтобы не знать —  в о к з а л ! Однако же, я – не знал…

          Мне было сказано «четвертый перрон», а чтобы попасть туда, ничего вообще знать не надо. Езжай себе по главной дороге, да посматривай на разноцветные щиты. Видишь синий щит? Какой на нём номер? «4»? Да ты просто умница!…

          А вот прямо перед твоим носом, над всё той же главной дорогой – цифры на цветных картинках: 1, 2, 3 и синяя  ч е т в ё р к а  . По какому маршруту ты туда поедешь чтобы попасть к четвёртому перрону? По синему? По четвёртому? Эээ, брат… — сказали мы с Петром Ивановичем, — да ты гений; тебе бы при таком интеллекте космические корабли водить, а не такси гонять…

          Вам легко смеяться. Вы не забывали папу у бабушкиного дома. Ваш затылок не сверлил его ненавидящий взгляд… Когда же я увидел все эти переплетения разнообразных дорог, дорожек и магистралей аэропорта, все эти щиты да номера, то настолько обалдел, что немедленно потерял главную дорогу и оказался на какой – то  узкой, глухой, где совсем не было ни машин, ни указателей. Я понимал, что еду куда – то совсем не туда, но не мог, никак не мог признаться в этом перед опаздывающим на самолёт пассажиром с маленькими детьми и багажом. На что я надеялся? Да ни на что! С таким чувством, наверно, приговорённые идут на расстрел…

          В стороне от дороги над высоченным безоконным корпусом, окружённым берёзами, я увидел надпись долгожданную надпись «АЭРОФЛОТ» и цифру 4, высоченные распахнутые ворота и самолёт, на котором гордо были начерчены эти же буквы.

          -Вот, — сказал я, не оборачиваясь и почему то не съезжая с дороги, — Вот, четвёртый…

          -Это ангар, — с полным  уже отчаянием в голосе сказал папа. – А мне, как ни странно, нужен пассажирский перрон.

          По дороге нам навстречу неслось жёлтое такси. В полном маразме, ничего уже не соображая, я попытался сделать разворот. Раздался резкий скрежет тормозных колодок, громыхнул отборнейший мат, я увидел у своих глаз искажённую злобой маску и услышал свой голос:

          — Ради бога, как попасть на четвёртый перрон?

          Буря стихла, таксист отдышался и проворчал:

          — Поезжай за мной…

          Вот так: благодаря очередному «доброму самаритянину» мои пассажиры всё таки не опоздали к самолёту и, промямлив который раз уж свои жалкие извинения, я последовал за одним из разгрузившихся возле перрона такси и вскоре оказался на таксистской стоянке: в большом загоне, где за проволочным ограждением скопилось не менее сотни серых и жёлтых машин и где сто водителей курили, болтали друг с другом, ковырялись в перегретых моторах, а над всем этим стоял неизбывный смрад.

          Поставив своё такси в ряд, который указали шофёры, я мгновенно почувствовал, как меня, всего целиком, захватило то самое желание, которое испытывает каждый водила, въезжающий на стоянку в аэропорту после того, как целый день мотался по городу.

          — Где здесь туалет? – спросил я таксиста, с которым случайно встретился взглядом.

          Таксист пожал плечами и отвернулся.

          -Где тут туалет? – обратился я к другому, и он иронически-гостеприимным жестом указал под ноги.

          Весь асфальт загона для серо – жёлтого стада, — разглядел теперь я, — был испещрён потеками; в выбоинах стояли зеленоватые, видимо, с примесью «ТОСОЛа», «озерца», но никто кроме меня, не обращал на эту мерзость внимания: таксисты жевали бутерброды, пили колу и кофе. «Скоты!» — с отвращением думал я о своих товарищах.

          -Эй! – крикнул я водителю, который только что пригласил меня не стесняться. – Тут у вас хоть можно где ни будь руки помыть? – однако на этот раз ответа не удостоился.

          «Что за морды!» — бесился я, пробираясь по узкому проходу, сам не зная куда и зачем, лишь стараясь ступать осторожно. Ни единого человеческого лица… Вспомнился «Ревизор»… Я прислушался, о чем говорят таксисты, столпившиеся возле киоска-фургончика, стоявшего в описанных уже лужах и бойко торговавшего пирожками, сигаретами, водой:

          -Рахат-ахарам, Быкава, — издавал гортанные звуки таджик, а собравшиеся вокруг таджики – развесили уши.

          -Фьють-фьють Дамадедоф, — щебетал вьетнамец, окружённый вьетнамцами.

          -Ора- тора-аэропорто, — галдели грузины.

          Совершенно внезапно я понял, что ищу. Находясь в смрадной этой клоаке я был не в состоянии ни есть, ни пить. Чтобы не опуститься до уровня окружающего меня сброда, подавил в себе потребность сходить по нужде; но тем сильнее жгло меня третье неутолимое желание каждого, дорвавшегося до стоянки таксиста. Я не мог больше носить в душе всё то, что случилось со мною за день. Я должен был немедленно и подробно кому-нибудь всё-всё-всё рассказать: и про то, что сейчас впервые приехал в «Домодедово», и про то, как привёз своего пассажира в ангар, и про то, как обидел меня раввин, и про свои необыкновенные трофеи – бифштексы и водку… Но попадись мне сейчас столь желанный слушатель, мои приключения послужили бы лишь поводом для самого бесстыдного хвастовства – бесшабашной моей таксистской удали, смекалкой и прочими доблестями. Небо, что ОБ ЭТОМ я мог рассказать?! Но ведь так нестерпимо хотелось…

          И тут я сделал то, из чего потом родилась эта книжка. То, что придавало мне силы, когда подступало отчаяние. То, что подарило мне со временем десятки друзей среди таксистов, на которых я не выплёскивал, всё, что бурлило и кипело в груди, не отпугивал их, а слушал…

          Я вернулся к своей машине, взял шариковую ручку, которой вёл записи в путевом листе, нашел клочок бумаги, уселся поудобнее и задумался: «Записки таксиста» — ну с чего бы начать?… Но сосредоточиться мне так и не удалось: дверца «Волги» приоткрылась, и в кабину заглянул Ёжик. Не дожидаясь приглашения, он плюхнулся рядом со мной на сиденье и сказал:

          -Господи, как я ненавижу этот город!

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s